Критика сектанства

Кьеркегор критикует всевозможные "новоиспеченные" сектантские движения. Сектанты не понимают, что к Богу идут в полном одиночестве, они не способны осознать нужду и страх, которые постоянно пребывают в человеке на пути к вере. Вера для них - это всего-навсего еще одно выражение этического, еще одна сторона всеобщего. В соей вере они просто хотят убежать от тягот жизни. Поэтому и у сектантов - это нечто веселое и беззаботное (стоит только вспомнить в наше время американских сектантов и их многочисленных российских последователей, например, "Московская Церковь Христа", и сразу станет ясно о чем идет речь). "Дюжина сектантов берет друг друга под руки, им ничего неизвестно об одиноких искушениях, которых ожидает рыцарь веры и от которых он не осмеливается бежать...Сектанты оглушают друг друга восклицаниями и криками, они удерживают страх на расстоянии своими воплями, и вот такая-то шумная компания собирается штурмовать небо, полагая, будто идет тем же путем, что и рыцарь веры, который в своем вселенском одиночестве никогда даже на слышит человеческого голоса, но идет один со своей ужасной ответственностью."

Истинный рыцарь знает, что все великое одинаково доступно всем. Все люди равны перед Богом. Только от самого индивида зависит - прийдет ли он к вере, никакие советы, никая помощь не поможет ему в этом, так как выбор человека зависит только от него самого, и ответственность за выбор полностью возлагается на самого человека. Рыцарь веры никогда не прибегает к состраданию. Человек "создан по образу Божььему", поэтому рыцарь никого не намерен унижить состраданием. "Истинный рыцарь веры - это свидетель, и никогда - учитель, - в этом и заключена глубокая человечность, которая значительно больше, чем то пошлое сочувствие к человеческим радостям и страданиям, которое на деле является не чем иным как тщеславием. Тот, кто стремится быть только свидетелем, признает тем самым, что не один человек, даже самый незначительный, не нуждается в сочувствии другого человека и не должен быть унижен этим сочувствием, чтобы другой мог на этом возвыситься."

Из парадокса веры вытекает еще одна проблема - "было ли этически ответственным со стороны Авраама скрывать свой замысел от Сары, Елизара и Исаака?"

Этическое является всеобщем, и как таковое есть нечто явленное. Непосредственно определенный единичный индивид является сокрытым. Однако с возрастанием этического в человеке он все больше и больше должен становиться явленным. Поэтому, задача индивида состоит в том, чтобы избавляться от сокрытости. Если единичный индивид пытается оставаться в сокрытости он погрешает, и оказывается в состоянии искушения, и может выйти из этого состояния, лишь открываясь.

Здесь мы снова оказываемся перед парадоксом, Описанным выше, если не существует такой сокрытости, в которой единичный индивид в качестве единичного стоит выше всеобщего, то поведение Авраама нельзя считать ответственным, так как он не принимал в учет этических соображений.

Кьеркегор рассматривает отношение к сокрытости эстетики и этики не примере древнегреческих трагедий, ветхозаветных сказаний и средневековой европейской поэзии. Я не буду подробно останавливаться на рассмотрении этого вопроса, скажу только, что сокрытость в эстетике и этике качественно иная, нежели в вере. Эстетика оправдывает сокрытость, если эта сокрытость могла спасти ближнего. Этика является слишком идеальной, поэтому она постоянно требует открытости и явленности; она никогда не оправдает сокрытости.

Однако в вере все обстоит иначе. Эстетика не может оправдать Авраама, так как его молчание вызвано не желанием спасти Исаака. Наоборот, его задачей является принести Исаака в жертву. Этика не может оправдать Авраама, так как в своем молчании он как единичный индивид стоит выше всеобщего. Успокоение трагического героя состоит в том, что его деяние явлено перед всеобщим, поэтому, во всеобщем он может найти утешение. Однако Авраам не может говорить, не может ни с кем поделиться своей "ужасной ответственностью одиночества".

Авраам не может говорить, так как он - "эмигрант из сферы всеобщего". Он совершает свое деяние только перед Богом, и только для Бога. Поэтому, если бы он и захотел кому-нибудь объяснить свое деяние, если бы он говорил он был бы уже не отец веры, так как тогда он пытался бы оправдаться перед всеобщим, следовательно попал бы в состояние искушения. "Авраам...говорит на божественном языке."

И все же от Авраама осталось одно слово. Исаак задает Аврааму вопрос: "Где же агнец всесожжения?" На это Авраам отвечает: "Бог усмотрит себе агнца для всесожжения, сын мой" (Бытие 22.8). В этом ответе заключена, по сути дела, ирония. Ведь Авраам говорит, и вместе с тем он ничего не говорит. Если бы Авраам ответил, что не знает, то он сказал бы неправду, так как он знает, что Бог требует принести в жертву именно Исаака. Но если бы он ответил: "Бог требует тебя принести в жертву, сын мой", то он должен был бы сказать это уже давно. Но тогда Авраам уже не верил, что сможет силой веры вернуть Исаака обратно, что Бог, все же, не потребует принести Исаака в жертву. И Авраам всю дорогу до горы Мориа верил, что Бог не потребует своей жертвы, верил силой абсурда. Поэтому, в словах Авраама мы слышим только абсурд, парадокс.

Таким образом Авраам не мог говорить и не мог никому объяснить своего деяния.