Заключение

В заключение я позволю себе спроецировать речи и умолчания епископа Арля первой половины VI в. на материалы инквизиционного расследования, осуществленного в селении Монтаю, на границе Фуа и Руссильона, под руководством епископа Памье в первые десятилетия XIV в. С этого времени жизнь окситанской деревни видится в источниках несравненно более отчетливо. Деревенское общество предстает в критической момент конфессионального мятежа "катаров, или так называемых катаров" против официальной католической церкви. Хотя жители Монтаю обложены немалыми сеньориальными повинностями, к сеньориальной власти они "привязаны душевно, почти трогательно". "Мир замкам, война церквям".

Сбор церковной десятины наталкивается в деревне на непреодолимый психологический барьер. Отлучение и угроза суда инквизиции не кажутся пастухам и крестьянам до конца убедительным поводом в ее пользу. В десятине они не видят ничего, кроме инструмента ненавистного им клерикального гнета. Зачем кормить ленивых и никчемных попов, раз те не в силах помочь в искуплении людских прегрешений. Не в силах, поскольку... претендуют на десятину. Церковь повинна в стяжательстве, попы - богатые. Бог же внимает бедным. Одни бедные спасутся и только они могут быть заступниками перед лицом Господа. Упорно отказывая церкви в десятине, пастухи и крестьяне охотно подают бедным. Милостыня в Монтаю служит спасению души. Привлекая божественное благословение на дома и нивы щедрых, она обеспечивает плодородие полей. "Опустошить свой дом ради облегчения участи другого означает наполнить свое гумно". Христианский культ и дарующая земное благополучие развитая аграрная магия, в глазах деревенских жителей, — разные сакральные практики, которые почти не пересекаются. В целом крестьяне деревни Монтаю менее всего приемлют то, что далеко отстоит от жизни деревенского сообщества, наименее согласуется с их собственными представлениями о бедности и богатстве, о контакте с Богом и искуплении, о праве и обычае. Навязывая десятину с помощью инквизиционных застенков и костров, церковь рассматривает ее в качестве средства обуздания мятежной Окситании и утверждения своего господства. Смысл этой борьбы - нечто большее, чем перераспределение материальных ресурсов.

Смысл данной статьи - опыт прочтения одного текста, и этим отступлением менее всего мне хотелось бы постулировать устойчивость этнографической перспективы, в которой разворачивается история церковной десятины на средиземноморском побережье современной Франции. В первую очередь нашего внимания заслуживает, очевидно, тот факт, что сбор церковной десятины в Монтаю блокируют стереотипы мышления и поведения, во многом схожие с теми, на которые в свое время попытался опереться Цезарий. Архитектор десятины, епископ Арля, умело выстраивает ментальные подкладки для церковного платежа из наличного и, судя по всему, не всегда подходящего материала. Наличный набор представлений, жизненных практик земледельцев, а также их творческое освоение - вот слагаемые успеха Цезария

Еще важнее ощутить то, чего лишены историки раннего средневековья. Пример из другой эпохи отсылает нас к другой традиции рассмотрения деревенских миров средневековой Европы Всякий раз, как менее скудные источники последующих столетий приоткрывают перед исследователями долгожданную возможность более пристального изучения жизни деревни, в глаза бросается значительная степень автономности крестьянских цивилизаций, подобных "цивилизации Монтаю", от течения большой истории. История аристократичнее. При этом живущие своей жизнью медвежьи углы деревенской Европы — едва ли пассивные восприемники велений большой социальной истории, которые воплощает в них диктат аристократий. Подводимые под крышу социального здания, местные этнографии не могут не влиять на историю по виду маштабных и динамичных общественных систем. Рассмотрение социальной истории латинского раннего средневековья все еще во многом подчинено теории органического общественного развития, гомогенного и когерентного, когда все смыслы разделяются всеми, и, к примеру, церковная десятина, в глазах высокообразованного прелата и последнего отпущенника, значит в принципе одно и то же Не потому ли с легким сердцем исследователи позволяют крестьянам оставаться за кадром социального анализа?