Христианские подаяния

Какая сила, иначе говоря, какие представления понуждают христиан перепоручать кому-то свои подаяния? Прямого ответа на этот вопрос в проповедях Цезария мы не находим. Многие тексты меровингского времени, включая наш, убеждают в самом факте: верующие дают божьим людям на милостыню для бедных и иногда обнаруживают неподдельную личную заинтересованность в таком посредничестве23. Оставить вопрос открытым кажется соблазнительным ради уяснения общей архитектуры доказательства. Если на минуту вообразить, что в одном-единственном тезисе развернутого обоснования церковной десятины Цезарий не умеет быть убедительным, тогда всему его хитроумному построению - в самом прямом смысле слова - грош цена.

Раз не одно только стремление поправить свое благосостояние исторгает из пастырей потоки красноречия, можно думать, что и прижимистость христиан продиктовна не исключительно скупостью, понятным нежеланием расстаться с нажитым. Казалось бы, к такому как раз выводу подводит нас сам проповедник. С плеч долой тяжкое бремя жадности, вдохновенно взывает он. Жестокая госпожа, она достойна презрения, ибо, ведя служить себе, мешает служить Господу. Ярмо жадности влечет человека прямиком в ад. Но раскрытие темы заставляет задуматься над тем, какие именно образы сознания и жизненные привычки прихожая скрываются за словом "avaritia". Похоже, паства имеет собственный взгляд на предназначение земных богатств, отличный от клерикального.

Читаем дальше. Откупись, человече, покуда жив. С того света долга тебе не вернуть. (Здесь на память приходят историко-этнографические наблюдения Помпония Мелы, согласно которому галлы некогда находили возможным откладывать расплату по своим долгам на загробную жизнь. Впрочем, объяснение словам епископа, кажется, несколько менее экстравагантно.) Без толку пропадет завещанное жене, ибо та может снова выйти замуж. Без толку завещать что-либо мужу, который тотчас возьмет себе другую жену. Ни к чему заботиться о родных и близких, они не отплатят тем же. После твоей смерти никто за тебя не заплатит, раз ты сам не пожелал сделать это при жизни. Итак, людям их имущество необходимо затем, чтобы оставить его семье? Прокомментировать текст, вероятно, поможет сочинение Сальвиана Марсельского "К церкви", иначе называемое "О жадности". Оно известно Цезарию, и количество выявленных до сих пор в корпусе проповедей Арльского епископа аллюзий и прямых цитирований Сальвиана, очевидно, может быть существенно увеличено. Еще важнее принципиальные, смысловые совпадения, объединяющие эти тексты. Сальвиан преследует ту же цель, что и Цезарий. Он озабочен получением от христиан для церкви щедрой лепты. Так и не проронив ни слова о десятине, Сальвиан возлагает все надежды на благочестивые дарения верующих, главным образом посмертные, через завещание. Пресвитер прямо называет главную помеху для церковных доходов. Это patema pietas: верующие не считают себя вправе расточать семейное достояние, которое получили от предков и обязаны оставить сыновьям. Инкриминируемая христианам жадность на поверку сродни патриархальной римской добродетели. Спрашивается, в какой мере яростный протест Сальвиана против блокирующей церковное обогащение adversa pietas мог найти живой отклик в христианском обществе, если ее ревнителем не менее последовательно выступал сам Гипонский епископ, предлагавший обездоливающим родню завещателям "поискать кого-нибудь другого, а не Августина"? Так или иначе, наш проповедник придерживается собственной и, надо полагать, более здравой тактики — заставляя слушателей усомниться не в pietas как таковой, а в самих родственниках.

Внутреннюю логику аргументации Цезария вскрывают и другие откровения Сальвиана. По его словам, верующие не видят для себя нужды или пользы в том, чтобы давать на поддержание культа и за спасение души. Отданное искренне почитают потерянным зря. Пусть Бог — податель всех благ. Он не нуждается в людской щедрости. Иначе зачем бы он все роздал? Спасаться воображаемые оппоненты Сальвиана намерены посредством целомудрия, умеренности и трезвости. Надо наконец сказать, что в своих рассуждениях о церковной десятине Цезарий Арльский фактически обходит вниманием две, казалось бы, принципиально важные темы — материального обеспечения культа и спасения души, искупаемой заступничеством бедных. Трактат Сальвиана Марсельского, похоже, объясняет, почему. И едва ли не он один. Другие меровингские тексты того же клерикального происхождения заставляют своих читателей верить в сугубую душеспасительную роль дарений, через посредство церкви, в пользу бедных — вроде пересказанной в "Диалогах" Григория Великого истории о некоем благочестивом сапожнике, чей будущий дом в раю, согласно утверждению визионера, строится по субботам, так как именно в этот день недели тот сапожник обыкновенно раздает в церкви бедным, что имеет лишнего из еды и одежды. Сколь бы подкупающе простонародно не звучали подобные повествования, сколь бы много и охотно сам Цезарий в иных обстоятельствах не рассуждал на тему того, как "милостыня уничтожает грехи, словно вода гасит пламя", в ответственный момент, когда проповеднику как никогда требуется быть убедительным, он на время благоразумно забывает читать нотации.

Сочинение Сальвиана демонстрирует иной образец "ловца человеков". С горечью автор пишет о неверии христиан в спасительную роль дарений в пользу церкви и посвящает свои усилия тому, чтобы внедрить эту мысль в их сознание. Он занят исправлением нравов. Цезарий действует иначе, он не столько навязывает пастве собственные мнения, сколько намерен до конца употребить имеющиеся, — хотя и не говорит об этом прямо, как, к примеру, Григорий Великий. В занятой Цезарием позиции, кажется, меньше всего резиньяции. О страстной и деятельной натуре Цезария свидетельствуют его сочинения и факты биографии. Здесь уместно вспомнить, сколь плачевно для будущего епископа Арля закончился первый опыт управления людьми. По сообщению агиографа, молодой келарь прославленной своим аскетизмом Леренской обители оказался не в меру требователен, восстановил против себя братию и был скоро отставлен. Растерял ли Цезарий с годами юношеский максимализм или же, вернее будет думать, понял о людях нечто такое, без чего историки раннего средневековья в основном благополучно обходятся? Мы, разумеется, не назовем безоглядный конформизм единственным верным способом социального строительства вообще и политики церкви в частности. Однако и само насилие не эффективно без взаимопонимания. По-настоящему действенным его делает знакомство пастырей с локальными этнографиями.